Chipollino (gorky_look) wrote in bitter_onion,
Chipollino
gorky_look
bitter_onion

Полет Ладмайлы

Всем поклонникам Гарри Тертлдава и "боевой клюквы" посвящается...

***
Маленький У–2 прокатился по лесной полянке, раздавил гусеницей тусклый костерок, выложенный для обозначения места посадки, и замер, упершись носом в заснеженную ель.

Лейтенант советского Военно–Воздушного Рабоче–Крестьянского флота Ладмайла Хорбуноффа подняла очки–«консервы» на лоб, отвела от лица еловую ветку, стряхнула с островерхого летного шлема обрушившийся на нее снег и чутко огляделась

Кажется, села, где надо – за кругом света, бросаемого яркими навигационными огнями кукурузника, стояли неясные тени. У одной из них глаза светились ровным рубиновым светом.

– Это Конотоп? – робко произнесла в темноту условную фразу Ладмайла и выключила ксеноновые прожектора кукурузника. Тени, осмелев, придвинулись вплотную к самолету. Одна из них выдохнула морозным паром: «Баба!» – и похотливо лизнула округлый фанерный бок биплана.

Ладмайла стиснула зубы. С того момента, как она поступила в летное училище, она постоянно сталкивалась с презрительным отношением окружающих. Баба есть баба. Не помогали даже три ордена Ленина, за три сбитых в ночных полетах истребителя – один «мессер» люфтваффе, еще в сорок первом, и два орбитальника ящеров – по одному ордену за каждый.

Впрочем, все девушки в ее истребительном полку тоже презирали друг друга – за то, что они девушки.

Летчица тихо выматерилась и снова включила маршевые прожекторы. Тени мгновенно отпрянули назад в темноту. Затем одна из них, та самая, красноглазая, медленно переместилась в освещенный огнями круг. Рубиновое сияние глаз исчезло, и в пульсирующем свете габаритного фонаря левого крыла появился невысокий пухлый человек в волчьей шубе, перепоясанной портупеей.

– Зи зинд партизанен? – на всякий случай спросила по–немецки летчица.

В ответ человек в шубе приветливо кивнул, улыбнулся, мгновенно выдернул из кобуры маузер и выстрелил от бедра, целясь Ладмайле в голову. Пуля звонко ударилась в замерзшее дерево позади летчицы. Девушка быстро нырнула на дно кабины, надеясь не столько на хлипкую защиту пятислойной фанеры почтового «кукурузера», сколько на страх партизана попортить казенный самолет.

– Нихьт шиссен! – отчаянно завопила Ладмайла, и после короткого панического раздумья добавила – Водка есть?

Снаружи воцарилась тишина. Затем кто–то неуверенно ответил: «Водка есть – нет. Водка – есть пить… товарищ фрау…»

– Что же вы делаете, товарищи сволочи? – плачущим голосом спросила девушка из глубины кабины – Порядка не знаете? Пароль – отзыв… все ж в Уставе расписано… чего же стрелять–то сразу? Свои это, свои... Советские. С Большой Земли подарки привезла…

– А чего по–немецки здоровкаешься? – раздался густой голос – Да ты вылазь, товарищ фрау… то есть товарищ баба. Вылезай, дочка, не боись. Палить больше не будем.

Ладмайла осторожно подняла голову в летной «буденовке» над срезом кабины. Рядом со стрелявшим партизаном в волчьей шубе, внимательно рассматривавшим дымящееся дуло маузера, стоял здоровенный бородатый мужик в бобровой шапке и с автоматом ППШ на груди.

– Да хоть бы и по–турецки – все еще всхлипывая, ответила Ладмайла. У нас с товарищами немцами с июля перемирие, как и со всеми остальными прогрессивными народами, на время борьбы с инопланетными эксплуататорами. Потому и по–немецки спросила – мало ли на кого тут наткнешься из прогрессивных народов… А я, сколько летаю, не видала, чтобы наши ровно посадочный треугольник кострами выложили. Или не в ту сторону развернут, или лес спалят. Вот и подумала – может, это товарищи немцы обозначились?

Мужик в бобровой шапке вопросительно посмотрел на стрелявшего партизана. «Могилевич огни выкладывал» – буркнул тот, все так же сосредоточенно рассматривая дуло пистолета.

Ладмайла вылезла из кабины, и спрыгнула с крыла в неглубокий, по пояс, снег. Сначала подняла руки (мало ли что им в голову придет), потом четко откозыряла партизанам.

– Лейтенант Ладмайла Хорбуноффа, сорок второй гвардейский бомбардировочный «Ночные Молоты» имени товарища Молотова.

– Айвэн Айвеныч Медведедов – представился бородатый мужик в бобровой шапке – Командир партизанского отряда имени Айвэна Сьюсанина. А это – капитан НКВД Мракакулин Сирджей Бейзильевич, комиссар отряда.

Они крепко пожали друг другу руки. Капитан Мракакулин с явным сожалением вложил маузер в кобуру и удалился в мрак, бдительно сияя оттуда рубиновыми глазами.

– Чего это он светится? – боязливо спросила Ладмайла.

– Бдит. Положено ему так – сурово ответил Медведедов – Ты не обижайся на него, товарищ дочка. Большевик он хороший, беспощадный. Но рефлексы свое берут. Год против немцев воевали, потом эти ящеры из космоса появились, стали мы вместе с немцами заодно товарищами… разве сразу привыкнешь?

Медведедов покрутил головой.

– Кто тут только из прогрессивных народов в лесах не шастает... Немцы, поляки – и из Армии Людовой, и из Армии Крайовой. Евреи еще тамошние из Армии Жидовой. Те самые лютые.

– Нет же больше жидов, – растерянно сказала Ладмайла.– Отменили их.

– Это у вас в Москве отменили, товарищ девочка, а в сопредельной Польше еще остались. Их даже ящеры с орбиты отменить не могут. Как ты их отменишь, если у них бронетехника и переносные лазерные комплексы, от тех же ящеров. – Медведедов поскреб бороду – А которые сами по себе партизанят – тех вообще не сосчитать. Даже крымско–татарский отряд есть, имени Ислам–Гирея Третьего. Пес его знает, откуда такие взялись, не из Крыма же на лошадях прискакали… На все воля Автора, конечно.

Командир отряда сдвинул бобровую шапку на лоб и почесал уже затылок.

– Правда они не здесь партизанят, а дальше на восток – где–то между Вязьмой и Гагариным… тьфу, Гжатском, пока еще. Еще цыганский отряд был, имени старухи Изергиль. Но мы их с Монастырщины за Чаусы вышибли. Этих подальше держать надо, они тебе тут напартизанят, белье на веревку повесил – считай пропало. Так что ты не обижайся, товарищ дочка. Лучше перебдеть, сама знаешь, как товарищ Сталин говорил…

При упоминании имени Вождя они оба вскинули руки к вискам, отдавая честь.

Ладмайла обернулась на тени партизан, окруживших самолет и греющих руки возле радиатора маршевого реактора.

– Ну что, товарищ Медведедов, будем груз принимать? – выдернула из–за отворота летного полушубка пакет. – Накладные примите, товарищ командир Медведедов. Выделяйте бойцов, пусть разгружать начинают, а вы по накладной проверяйте.

– Да ладно, товарищ дочка – широко улыбнулся Айвэн Айвеныч. Пихай себе накладные эти обратно… за пазуху. Я потом, не глядя, подпишу, когда разгрузимся. Один хрен – все, что привезла нам, у нас и останется. А все что украли – уже не вернем. И разгружаться трезвыми нам, русским, нельзя. Автор проклянет. Давай, двигаем в расположение. Перекусим, отдохнем, баньку натопим. Гармошки есть. И давай без чинов. Мы в лесу, не на плацу. Зови меня Айвенычем, как все зовут. Или, по– простому, товарищем Медведедовым.

Девушка подумала про баньку, еще раз посмотрела на тени, греющиеся у кукурузника, невзирая на фоновое излучение реактора, вспомнила партизана, лобзавшего фюзеляж У–2, и вздрогнула.

– По инструкции, при промежуточной посадке, не могу отходить от аэроплана дальше, чем на сто двадцать метров – сурово отчеканила Ладмайла, радуясь хорошему знанию Устава – Так что если вы сюда баньку подтянете…

– Нет, не получится – Медведедов с сожалением покачал головой. Пока разберем… соберем… Давай тогда просто, по–нашему, по–русски, на бревнышке посидим, пока бойцы мои подводы на погрузку подгонят, да напьются как следует… Ночка ныне ясная, теплая, – командир снял бобровую шапку и понюхал воздух, – минус сорок – сорок пять от силы.

– Эй, Буркатанов, Пацуфуфыкин, Одноконсервный! – рявкнул командир в темноту. – Мое бревно сюда! С сервировкой… Шмутряков, Ракацуцаковский – подводы на разгрузки, Могилевич, завхоз, зови лейтенанта, если тот уже проспался, пусть выпьют и ящики считают…

Ладмайла задумчиво посмотрела вослед разбегающимся теням.– Фамилии им Автор давал?

– Точно так. – Медведедов огладил бороду. – Сам. Вроде как на слух понятно?

– А Могилевич – он ведь не русский?

– Еврей он. Да по фамилии же видно. У всех нормальные русские фамилии – Бурбацуцов, Ктыркин, Пцык… Цык… как его там, хрен выговоришь… Эйндрюшка который… Цлыкаповский, во!.. За фамилию Могилевич и страдает – командир покачал головой.

– Это почему, Айвеныч? Антисемитизм развелся?

– Антисемитизма у нас нет с тех пор, как ящеры прилетели и жидов отменили. - строго сказал Айвеныч. – Теперь мы все дети Земли–Матери, товарищ дочка. Но нормальную русскую фамилию не сразу и выговоришь–то. А тут само на язык ложится: Могилевич туда, Могилевич сюда. – Медведедов помахал рукой, изображая подвижность Могилевича. – И звать его по–простому – Яша… Как тут не злоупотребить?

– Вы его наградите чем–нибудь, товарищ Медведедов. – искренне попросила Ладмайла. – именные консервы, или внеочередное звание… Огни–то посадочные как выложил грамотно, чисто немец. Вон даже ваш энкавэдэшник меня чуть не пристрелил по этому поводу.

Из–за деревьев появились Пацуфуфыкин и Одноконсервный, с натугой несущие за торцы сосновое бревно, накрытое скатертью. Следом за ними Буркатанов тащил пулемет «Максим» на массивной станине, простеленной кружевной салфеткой.

– А вот и бревнышко, посидеть.

– Пулемет–то зачем? – насторожилась Ладмайла.

– Чай пить. Самовары все водкой заняты.

Ладмайла не совсем поняла – как можно пить чай пулеметом, но решила не переспрашивать.


***
Бойцы ловко установили сервированное бревно, летчица и командир отряда уселись по разные его стороны, лицом друг к другу, на удобные казачьи седла, подпряженные по обе стороны скатерти. Ладмайла сначала было перекинула ногу через бревно, но вспомнив место бесправной советской женщины, села как положено, по–женски – обеими ногами по одну сторону.

Медведедов одобрительно хмыкнул, комиссар разочарованно просиял из тьмы рубиновыми глазами.

– Ну, за встречу! – поднял кружку Медведедов. – Как говорят у нас в таежных горах.

– Мне водой наполовину разведите,– застенчиво попросила Ладмайла – Я же на задании, и мне еще домой одной лететь.

Одноконсервный с готовностью бросил в подставленную кружку водки лопату свежего снега.

Выпили. Ладмайла зажала рот рукавом и хрипло, с надрывом закашлялась.

– Ты закусывай, товарищ дочка, не занюхивай. Занюхивать – оно провоняться сначала надо. Вы же там, в Москве, все чистые. Небось, раз в месяц моетесь? Да еще и с мылом? Чем уж тут занюхаешь…

Ладмайла, не имея возможности выдохнуть, быстро–быстро закивала головой.

– Я и говорю, закусывай. Бутерброд вот возьми, попробуй. Наш, советский. Шашкой рубленый, немец своим цвайхандером так не нарубит, у него половина каравая в крошку уходит, а то, что останется – так со щепками от стола.

Ладмайла торопливо зажевала бутерброд с черной икрой.

– Чего привезла–то, товарищ дочка? – спросил Медведедов, разливая по второй. – Если как прошлый раз, вязаные варежки от пионеров Приамурья – так вертай сразу назад. У нас еще с того раза этих варежек – хоть иди к немцам на патроны меняй. Только немцы не берут, пионерские эти варежки, они же все детские, и на резинках

Ладмайла посветила диодным тактическим фонариком в сторону кукурузника, где мохнатые партизаны сноровисто перетаскивали по грузовой аппарели самолета и грузили в подводы длинные зеленые ящики. На ящиках белели трафаретные надписи «ЪЦПЫУ», «ФЗАНАМОН», «ПВОЛЫ».

– Не знаю. – вздохнула Ладмайла. – Мне не докладывают. Мое дело летать. А накладные все шифрованные, чтобы никто не догадался. Война же идет, кругом все секретное. Ну вот в том, где «ПYЛN» написано, по–моему патроны семь–шестьдесят–два. А там, где «МNНьI» – там противопехотки, «монки», кажется. Вот тот, где «ПЄПЄША»…

– Ну, в том и так понятно, не переводи…

Комиссар, услышав секретные разговоры, хищно возник из темноты.

– А что, товарищ Хорбуноффа, что слышно, скоро ли у немцев танки полетят? – с фальшивой лаской в голосе спросил Мракакулин. – Мы тут в глуши кровь проливаем, от ящеров Родину защищаем, новостей не знаем. А вы там все комсомольцы, в курсе событий, вон даже ящики с припасом умеете читать. Скоро ли наши вторую атомную бомбу изготовят? Или так и будет – одна настоящая, но недоделанная, вторая доделанная, но деревянная, а?

Ладмайла, почувствовав неладное в словах комиссара, молчала, глядя на носки своих пилотских «казаков», пытаясь понять - где и о чем сболтнула лишнее. Пойди, догадайся - что оно лишнее для комиссаров?

– Говори, сука! – внезапно заорал Мракакулин и грохнул маузером по бревну, да так, что черная икра разлетелась по снегу. – Комсомолка, да? Спортсменка, да? Может, еще и красавица? Так мы тебя по этой, комсомольской линии и порешим! – глаза его уже были не рубиновыми, а какими–то инфракрасными и стробоскопировали.- А можем и по спортивной линии порешить! И как красавицу - тоже!.. Мы по любой линии можем порешить, если Партия прикажет!

– Угомонись, Бейзильевич, – примирительно пророкотал Медведедов, вытирая с лица и бороды брызги икры. – Как ты ее порешишь, если накладные у нее еще не подписаны? И самолет ты сам, что ли, назад отведешь? За самолет с тебя не только шкуру, с тебя погоны снимут.

Ладмайла почувствовала что закипает. Все напряжение тяжелого дня – погрузка на Байконуре, четырехчасовая очередь за накладными, перегон «кукурузника» в Москву для дозаправки, беготня с тачками тунгусских дров для дозаправки реактора… четырнадцать часов в открытой всем ветрам и продуваемой кабине У–2. И еще этот снег с водкой…

Все вместе спеклось в один тяжелый слиток русской ярости, останавливающей коней на бегу.

Ладмайла подняла глаза на энкавэдэшника, Выдохнула, стараясь контролировать гнев, как учили в летной школе. Сказала негромко:

– Вы на меня не кричите, пожалуйста, товарищ капитан НКВД. У меня жених американец.

На поляне стало очень–очень тихо. Кто–то из партизан во тьме выронил ящик и завыл. В подводе с хрипом забилась лошадь, пытаясь оборвать постромки и убежать в лес. Пацуфуфыкин, только что рубивший дрова для мангала, выставил перед собой топор, и медленно пятился в темноту. Разогнавшийся комиссар, видимо, не смог сразу остановиться, и соображал медленнее всех.

– Что? – тупо спросил он. – Какой американец? Где американец?

– Американский. Американец. – Раздельно сказала Ладмайла. – Из американской Америки. Которая в Северной Америке находится. В Соединенных Штатах Америки. Вы что, в школу не ходили, товарищ Мракакулов? Вам сейчас на карте пальцем показать Америку, или вы до конца книжки подождете, чтобы вам Автор показал наглядно?

Комиссар с размаху сел прямо в снег. Один глаз у него потух совсем, второй искрил и рябил интерференцией.

– Предупреждать надо. – сказал он глухо. – товарищ гвардии, трижды ордена Ленина пилот. У меня же тоже семья. Девятнадцать дочерей. А отчетность никто не отменял. На вас же, товарищ гвардии пилот, красными чернилами не написано

– В книжке написано. Вы что же, книжек не читаете?

Тишина висела над поляной. Комиссар скривился, несколько раз всхлипнул.

– Хорошо. Нате! Забирайте!! Забирайте все!!! – Мракакулин начал вычищать патроны из неотъемного магазина своего маузера К–96 прямо на снег. – Берите, берите… мне ничего не надо! – Потом поднял один патрон, поцеловал его и торжественно сказал – Последний – себе.

Внезапно, как заведшийся танк КВ, захохотал командира отряда Медведедов. Смеялся он очень по–русски, заливаясь слезами, хлопая себя по коленям, притоптывая ногами, выделывая коленца, и смеялся с такой русской громкостью, что на сервированном бревне лопнула бутылка советского шампанского «Вдова Кирова», а с верхушек деревьев сорвались перепуганные стаи сов и филинов, закружились над лесом с тревожным уханьем.

За ним засмеялись бойцы, сначала несмело, потом все увереннее, затем громогласно. Лошади в повозках успокоились, мохнатые тени возле остывающего реактора кукурузника вернулись к своим места.

– Что, Бейзильевич, влип? А я говорил тебе, досветишься ты своей бдительностью. Ползи уже в лес, дурень, и закопайся там тихо в берлогу.

Мракакулин метнулся в снежный лес, ломая наст и петляя между деревьев. Медведедов, особо не целясь, пустил ему вслед очередь из ППШ. Отдышался от смеха, вытер веселые слезы.

– Ты уж прости его, дочка. Не держи зла. Он в НКВД, в ихней штрафной роте служит. Слыхала про такое – штрафэнкавэдэ? Это у нас уже после ящеров завелось... Такие, значит, проштрафившиеся энкавэдэшники, которых простые солдаты в атаку пулеметами гонят, которых, в свою очередь, гонят пулеметами настоящие энкавэдэшники, которые пока еще не проштрафились. Потому он здесь и выслуживается. Ну что, будем чай пить?

Ладмайала кивнула головой и вложила ТТ обратно в кобуру. Ей было искренне стыдно за вспышку гнева. И жениха уж было совсем поминать ни к чему. Подумают еще что рисовалась.

– Буркатанов, заваривай чаек!

– Якши, таварища камандира!


***
– …Это только на словах середина золотая – разглагольствовал Медведедов, размахивая обгрызенным наполовину медвежьим окороком. – А на деле – так самое опасное место. В середину и лупят. Вот с тобой ничего не случится, у тебя жених американец. Со мной тоже навряд ли, я – фольклор, без меня нельзя. С этими – он махнул в сторону мохнатых партизан, суетившихся возле самолета, – тоже. Что с ними может случиться? Напишет Автор: «в бою погибла сотня партизан», так пойди, пойми – этих или других? У них даже фамилий нет.

– Ну а этот… как его… Эйндрюшка? – спросила Ладмайла. – У него же есть фамилия?

– У Цлыкаповского? Ого! Да у него такая фамилия, что Автор ее только один раз написать может. Второй раз точно до буковки не выйдет, вот и падет геройской смертью кто–нибудь, кого и не было вовсе. Понимаешь?

Ладмайла кивнула головой. От снега с водкой ее немного повело. Ей было тепло и уютно, и даже теплая сорокаградусная ночь стала казаться двадцатиградусной жарой. Ладмайла давно уже сняла летный полушубок, расстегнула ворот комбинезона и пересела на медведедовский конец бревна – для удобства разговора. Борода Айвеныча, искрящийся снег и шоколадка в руке напоминали ей что–то родное, домашнее, вроде елки в Кремле.

– Вот Мракакулина жалко. – вздохнул Айвэныч. Он, как–раз, в серединке и стоит. И Автор, сама понимаешь, к комиссарам особенно относится… Мракакулин! Фью! На! – Медведедов свистнул и забросил в темноту между деревьев недоеденный окорок. Оттуда донесся хруст и чавканье.

– У него правда девятнадцать дочерей?

– Кто его знает. Наверное, правда, раз так написано. Ну, давай еще по одной. – Медведедов поднял самовар с водкой.

– Я пропущу одну – Ладмайла прикрыла кружку ладошкой. – И так развезло. А вот… – Ладмайла замялась.

– Ну, ну, спрашивай – Медведедов придвинулся по бревну ближе. – Не стесняйся товарищ дочка. Свои все. Русские.

– Вы так близко не придвигайтесь, товарищ командир… Кто… – Ладмайла помялась и решилась, кинулась как в омут – Кто главнее – Автор или Товарищ Сталин?

Медведедов замер. Затем метнул несколько хищных взглядов по сторонам. Придвинулся совсем близко, уцепил Ладмайлу за ворот комбинезона и, щекоча бородой, страшным голосом прошептал в ухо:

– С ума сошла, дура?

Ладмайла сидела ни жива, ни мертва. Медведедов выдохнул, отпустил комбинезон Ладмайлы и отодвинулся.

– Ты больше такое не спрашивай. – сказал хрипло. – Вообще ни у кого. Даже у меня. Даже у себя не спрашивай Я, знаешь, сейчас расстрелять тебя должен, по большому счету. Невзирая на женихов. Соплюха, понимаешь, интересуется… Хорошо, что Мракакулин в лес убежал.

Медведедов, лязгнув зубами, хлебнул водки прямо из самовара. Ладмайла машинально откусила шоколадку. Некоторое время сидели молча.

– Нельзя такое спрашивать. – негромко сказал Медведедов. – Вопрос даже так ставить нельзя. Ты на летных курсах программирование изучала?

Ладмайла кивнула.

– И логику изучала?

Ладмайла кивнула.

– Про циклические ссылки слышала?

Ладмайла кивнула.

– Ну вот. – Медведедов еще раз отхлебнул из самовара, чтобы унять нервы. – Они друг за дружкой стоят. Автор, конечно, главный. Но не было бы Товарища Сталина – про кого бы он писал? Товарищ Сталин – это тебе не Цлыкаповский. Его просто так не придумаешь. И там, – Медведедов ткнул пальцем в небо, – Автор, кто он такой? Сидит, в коммуналке, в халате, строчит на заказ. А Товарищ Сталин великой страной правил. А тут, – Медведедов ткнул пальцем в землю, – ну… ты поняла?

Ладмайла еще раз кивнула головой и всхлипнула.

Медведедов придвинулся совсем близко, обнял Ладмайлу, погладил по стриженой голове.

– Ну, будет, дочка, будет. Во, разнюнилась, а еще спортсменка и красавица. Ты осторожней только на будущее... – и заорал в темноту – Буркатанов, мать–твою косоглазую, чай сегодня будет? Или тебя для этого под трибунал отдать сначала надо?

– Сичяс ставлю уже, камандира!

Раздавшийся рядом грохот сорвал Ладмайлу с бревна. Инстинкты летчицы бросили ее за ближайшую сосну. Уже зарываясь в снег, она подумала – если бы села, дура, по мужски, порвала бы штаны в шагу, и хорошо, если только штаны, и жениху бы ничего не доказала. Прав, всегда прав был товарищ Сталин, подписывая постановления… – Вспомнив Вождя, Ладмайла машинально отдала честь.

Грохот внезапно прекратился, обернувшись ватой в ушах..

– Эй, товарищ девка, ты чего спряталась? – Сквозь вату раздался бас Медведедова. – По маленькому пошла что ли? Ты тут сама не ходи, тут тебе не Москва, мало ли кто еще рядом партизанит, а я за тебя перед Партией отвечаю. Сейчас я конвой пришлю, чтоб постерегли, пока оправляешься. Эй, Пкацумесов, Алалалов, Конейбалов! Ко мне...

– Не надо конвой и Конейбалова. – Ладмайла выглянула из–за сосны. – Я уже все, кажется.

– Ну, тогда иди к бревну, дочка. Сейчас чай поспеет.

Грохот раздался опять, и опять Ладмайла упала в снег. Буркатанов, сидя по–татарски, на корточках, садил из «Максима» огненными росчерками трассеров в темноту белорусского леса. Где–то в лесу со скрипом подломилось и упало дерево, загорелся подлесок. С гоготом туда побежали греться партизаны, оставив остывший реактор.

Расстреляв ленту, Буркатанов ножом сковырнул крышку кожуха пулемета, повисшую на цепочке, опустил в парящее отверстие ложечку, помешал, зачерпнул и осторожно, чтобы не обжечься, попробовал на вкус.

– Ай, якши! Ай, чяй для девка! Этой надо сичяс чай–давай, патом сыктым–сыктым, и форточка закрывай, чтобы ни улител на ераплана другой сыктым! – Его милое, но уродливое монгольское лицо советского солдата расплылось дружелюбным звериным оскалом.

Ладмайла поднялась из сугроба, отряхнула комбинезон, потупилась и покраснела.

– Вот уж вы скажете такое, товарищ боец, «сыктым–сыктым»… У меня, между прочим, жених есть. Давайте уже чай пить.


***

Светало.

Медведедов бережно вел под руку спотыкающуюся Ладмайлу к кукурузнику. Аппарель планера уже была герметично закрыта и прочно зафиксирована изолентой, Колеи от партизанских подвод расходились в разные стороны белорусского леса, надежно теряясь в предрассветной мгле. Мохнатые партизаны отсоединяли заправочные кабели от фанерного борта старенького биплана и гоняли последние предстартовые тесты на деревянных бухгалтерских счетах.

Девушка то и дело утыкалась командиру отряда в бобровую шапку, и что–то шептала на ухо. Потом Ладмайла заливалась звонким девичьим смехом, а командир отряда в ответ ухал филином, которых в районе расположения отряда после командирского веселья уже не оставалось.

– … отловили ящеры одну китаянку, и отвезли ее на орбиту. И там ее… – и снова утыкалась в бобровую шапку, а Айвэныч гоготал на весь партизанский лес.

– Так про это еще и кино покажут? Ай, ящеры, ай, сукины дети. Вот, доберемся еще до них, сами такое снимем!.. А хоть бы и товарищ Александров снимет! С Любовью Орловой в роли, а что? Есть у меня одна идейка по этому поводу... Прилетают наши товарищи на одну отсталую планету. И находят там в заброшенном корабле такие как бы... яйца. - Медведедов подносил бороду к розовому ушку девушки, тоже что-то жарко шептал. Ладмайла слушала с округлившимися глазами, потом фыркала, застенчиво хихикала и отводила бороду от себя.

- Да ну вас, товарищ командир. Скажете тоже - это дело в рот пихать... Разе товарищ Орлова на такое согласится?

- Ну так для искусства же! - оправдывался Медведедов. - Тем более что само это... пихание... можно образно показать, без подробностей.

Когда дошли до У–2, Ладмайла остановилась, собралась внутренне и обернулась к командиру отряда. Выдохнула. Потом поднесла ко рту ладошку, выдохнула в нее еще раз и понюхала. Сказала в сторону:

– Ну все, Айвэныч. Будем прощаться. – в глазах Ладмайлы стояла усталость, водка на икре, пулеметный чай, и что–то сокровенное и тоскливое, похожее на песни Пахмутовой про огни аэродромов…

– Будем, дочка. Привет Стране передавай за подарки. Дай поцалую на прощанье.

– Фу, бородатый. – Ладмайла легонько оттолкнула с готовностью лезущего целоваться Айвэныча. – Самолет есть кому развернуть? Он же в елке торчит. Как я полечу? Надо его носом туда – Ладмайла икнула и показала пальцем, – и всем от хвоста отойти, а то выхлопом пожгу при старте.

– Сей момент, дочка. Сейчас сообразим. Эй! Как там тебя… Пцык… Цык… Ыцк... А–а–а–а, сука, поназывал вас Автор!.. Могилевич!!!

Рядом с командиром партизанского отряда возникла смутная тень.

– Шо опять Могилевич?

– Не «шо», а «так точно, товарищ командир». Летак развернуть надо в другую сторону.

– Господин товарищ командир, я же вступил в ваш отряд кровь проливать, а не биндюжником…

Медведедов так страшно посмотрел на Могилевича, что за спиной партизанского бойца раскололась от мороза вековая сосна и поднялась по поляне вихристая поземка.

– Носом. В. Сторону. Москвы. Вон. Туда. Развернуть. – Медведедов показал пальцем, стальным пальцем с титановым когтем. – Винт аэроплана выгнуть в нормальное положение, как до елки было. Ход винта по оси в обе стороны проверить, чтобы шло как по маслу. Сам – сзади, на второе место пилота. Довезешь до Москвы и доложишь оттуда об исполнении. Все. Исполнять бегом… Нет, стой – Медведедов обернулся к аэроплану. – Дочка! Тебе точно до Москвы, или тебя в другое место надо подкинуть, согласно заданию?

Ладмайла, копаясь в снегу под колесом биплана, неопределенно помахала рукой. Медведедов обернулся к партизану.

– …или куда товарищ девушка скажет. Сейчас откроешь ящик с надписью «ПАRАIIIYТьI», там такие зеленые мешки лежат. Наденешь на нее три… четыре мешка. Нет, пять. Себе один тоже возьми. Еще возьми Одноконсервного и Ракацуцаковского, пусть со своими ППШ в подвески под крыльями ложатся, на случай если ящеры по дороге встретятся.. И чтоб довез в целости. Все понял?

– Да понял я, понял. И зачем так кричать? – натурально возмутился Могилевич. – Шо я, сам молодым не был?.. Товарищ начальник командир отряда, а командировка и расходы как?..

Бородатая башня КВ–2 медленно повернулась, и партизан растаял с поземкой в направлении склада.

Медведедов подошел к откидному трапу кукурузника, по которому, оскальзываясь, карабкалась в свою кабину Ладмайла.

– Дочка, давай подсажу.

– Сама справлюсь Руки при себе держите, товарищ командир.– Ладмайла опять икнула – У меня три ордена, между прочим… этого, Ленина.. и еще Гвардия. И «мессер» я положила. Товарищеский уже теперь, а тогда вражеский. И двух ящеров. Ящеров – против солнца брала, у них аккомодация зрачка замедленная. Я бы и третьего взяла, только боезапас расстреляла, а таранить кукурузником орбитальник.. – Ладмайла всхлипнула. – Как его таранить, если им Автор орбитальники пишет, а нам картонку на веревочке выдает?

Медведедов аккуратно и вежливо, избегая контакта с задом летчицы, поддержал Ладмайлу, но пилотский «казак» скользнул по обледеневшей ребристой ступеньке трапа, и гвардии летчица полетела вниз, в лапы Медведедова, и потом вместе в снег.

– Слушай, дочка, внимательно, – сказал командир отряда, лежа на снегу, и глядя снизу на Ладмайлу. – Дело тебе говорю. У меня сын есть. Казак лихой. Удалец молодой. Неженатый. Лозу рубит. На скаку. И в книжке он хорошей, Не пропадешь за ним.

– А у меня нет такого сына. – Сказала Ладмайла. – А хотела бы.

И впечаталась горячим и влажным комсомольским, спортивным и красивым поцелуем товарищу Айвэну Айвенычу Медведедову командиру партизанского отряда имени Айвэна Сьюсанина где–то между русской бородой и казацкими усами.

– Бородааатый такооой… – нежно и пьяно пропела Ладмайла, глядя в глаза Медведедова.

– У тебя жених американец – сказал Медведедов, отдышавшись и вернув на место засапожный нож.

– Да пошел он... Жених – не муж, Автор – не отец.

– Убьют тебя, дурочка. На второй странице. За сына-казака тебя простят. Продажи у них... Опять же, Гагарин скоро. Вверх пойдешь. А за меня тебе нельзя. Старый я и фольклорный. За меня не простят.

– Ничего, другие книжки напишут. Поцелуй теперь ты меня. Мой командир партизанского отряда.

– Он тебе такие орбитальники настроит, Людка, он тебя в такие галактики отвезет…

– Он цифрами торгует. А галактики у него те же, что после твоего чая.

Медведедов стащил свою бобровую шапку и напялил ее на летчицу.

– Голову простудишь, товарищ девочка. А тебе еще детей рожать.


***
Прогревшиеся реакторы кукурайзера при старте подожгли за кормой биплана сосну, которую сразу бросились тушить снегом и мочой мохнатые партизаны – чтобы датчики ящеров на орбите не засекли инфракрасное пятно в лесу. Куккер, сделав прощальный круг над поляной и петляя между деревьев, пошел набирать высоту.

На переднем пилотском месте, согревшись между десятком парашютов, спала Ладмайла, уткнувшись в приборную доску бобровой шапкой. За ней, сжимая джойстик управления, важно сидел сосредоточенный Могилевич, в летной «буденовке», полоскавшей в набегавшем воздухе двухметровыми отвязанными ушами.

Прямо по курсу появился встречный дружеский «Фокке-Вульф», два раза мигнул курсовыми фарами – дескать, будь осторожен, коллега, впереди патруль ящеров. Могилевич благодарно прижал растопыренную ладонь изнутри к лобовому стеклу. Фоккер, весь в рекламных наклейках и магнитах для холодильника, с ревом пронесся мимо – кто его знает, куда он летел, на какие приключения погнала его воля Автора?

Могилевич осторожно взял на два часа правее – встречаться с патрульными ящерами ему не хотелось. Командировочные не выданы, из своего кармана, если что, хабар давать. Попробуй потом докажи, что деньги ящерам пошли, расписки они не дадут. А раньше вот давали – Могилевич грустно вздохнул, вспоминая первоначальную наивность грозных с виду межпланетных оккупантов.

На всякий случай он отключил маршевый реактор на несколько секунд, свесился до пояса за борт кукурузера и прислушался. Из-под обоих крыльев, сквозь свист набегающего воздушного потока, доносился могучий храп.

–Ах, шлемазлы! – натурально возмутился Могилевич, и заколотил ногой в пол кабины, осторожно поглядывая на Ладмайлу. Будить симпатичную уставшую летчицу ему не хотелось.

– Правый спонсон, на посту. – Хриплым со сна голосом из-под крыла отозвался Одноконсервный и лязгнул затвором ППШ.

– Левый спонсон… И-э-э-хха… на посту. – Ракацуцаковский зевнул так, что самолет повело в сторону. Видимо, раскрытая в зевке пасть изменила аэродинамику планера. Могилевич поспешно запустил реактор и выровнял У-2.

– И не спать там. Все командиру доложено будет. Я вам не добрая мама, шоб она жила сто двадцать лет. Я вам завхоз партизанского отряда! Я вам знаете кто такой? У меня брат знаете кто такой в Лодзе, в гетто?

– Морда жидовская. Жалко поотменяли вас, а то бы… – глухо донеслось из-под левого крыла.

А в тени уходящего «У–2»,прячась от восходящего солнца и держа в зубах букет февральской заговоренной ядовитой клюквы, в волчьей шубе несся оборотень – комиссар Мракакулин. Он перепрыгивал одним прыжком через поляны, струился по оврагам, несся по ветвям и возносился вихрем на верхушки сосен, пытаясь оттуда в отчаянном прыжке, клацая зубами, достать биплан.

Но самолет ушел в небо, и тень его на земле истаяла в точку, Оборотень покрутился за собственным хвостом, свернулся на траве, подавился клюквой и рубиновые глаза его погасли навсегда.

Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments